2
Пожелтевшая страница из общей тетради в клеточку – юношеского
дневника. Неустоявшийся, старательно-твердый почерк:

«Как добиться _л_ю_б_и_м_о_й_ женщины
1. Всегда держать себя в руках, иначе крышка. Думать, что делаешь.
2. Быть не таким, как все. Выделяться, поражать воображение, иметь
какое-то особое качество.
3. Изучить все ее сильные и слабые стороны – чтоб уметь на них
играть.
4. Научиться видеть себя и ее – ее глазами.
5. Уметь льстить, уметь вызывать жалость.
6. Пока она не стала полностью твоей, ни в коем случае не давать ей
почувствовать всей силы своей любви: она должна быть постоянно не уверена,
что ты не уйдешь в любой момент.
7. Поставить себя существом высшего порядка.
8. Берегись чувства принуждения, зависимости, обязанности по
отношению к себе: человеку свойственно стремиться к свободе – в данном
случае это свобода выбора, свобода распоряжаться собой. А потому она может
стремиться избавиться от тебя – даже если ты «лучший из всех» и очень
нравишься ей.
9. Умей создать ситуацию и обстановку.
10. Умей ждать случай – и пользоваться им.
11. Никогда ничего не проси: должна захотеть сама.
12. Делай меньше подарков: не обязывать ее ничем.
13. Никогда не отказывайся ни от чего, что она хочет сделать для
тебя. Любят тех, для кого что-то делают, а не наоборот. Она должна
реализовать в себе свои собственные хорошие стороны – и привязаться к тебе
поэтому.
14. Помни: основной рычаг – самолюбие, основное средство – боль,
основной прием – контрасты в обращении.
15. Умей сказать «нет» и уйти. Этим никогда ничего сразу не
кончается. Откажись от малого сейчас, чтоб получить все позднее.
16. Старайся не придумывать и не лгать – но никогда не открывай лжи:
это может иметь самые скорбные последствия.
17. Добейся всего – но не смей травмировать ее душу. Не избегай любых
средств. Не принимай во внимание сопротивление.
18. Обрети культуру секса – как хочешь. Иначе окажется мерзость
вместо обещанного блаженства.
19. Давай поводы для ревности – но чтоб они не подтвердились.
20. Умей показать ей свое презрение.
21. Не торопи события.
22. Разумеется, выжми все из внешности, одежды, речи.
23. Перечитывай постоянно: Стендаль, «Красное и черное», «О любви».
Лермонтов, «Герой нашего времени». Пруст, «Любовь Свана». Гамсун, «Пан»…

– А где ты взял в те времена Пруста?
– Рыковские переводы тридцать четвертого года.
– Однако… Смешно, но не лишено… Это все откуда? Или ты сам
придумал?
– Обижаешь, шеф. Что ж я, тупой, по-твоему?
– И давно? Сколько тебе лет тогда было?
– Двадцать, милый друг. Двадцать…
– Однако… А где же юношеский романтизм, чистый идеализм,
возвышенное благородство?..
– Волной смыло.
– Какой волной?
– Волной слез в отчаянных трагедиях юности. Бери кошелек, пошли
обедать.

3
Стучат колеса, проходит официантка, звякают фужеры на столике.
– Почему все-таки любовь так редко бывает взаимна?..
– Огласите, пожалуйста, весь список. Я вам отвечу на все вопросы
сразу, мой любознательный друг.
– И самое дикое: почему так часто любят полнейших ничтожеств,
предпочитая их людям замечательным, красивым, достойным и любящим
вдобавок? Почему жена красавца-графа сбегает с директором собачьего
цирка?..
– И очень просто… Давай возьмем еще по бифштексу? Да-да, и
бутылочку во-он того нам, пожалуйста! Так о чем ты? Ага.
Потому что глупые люди вроде тебя вечно допускают в своих умственных
поисках роковую ошибку: обладание чем-то путают с наслаждением от этого
обладания. А любовь, милый, – это чуйство, как-никак, – оно живет внутри
человека, оно субъективно.
Есть у меня один приятель: красивый, здоровый, зарабатывающий,
непьющий, над женой трясется, по дому все делает сам – а она
выкобенивается, черт-те когда является домой и вечно еще закатывает ему
сцены. А сама! – ни рожи, ни души: отощалый гренадер после самовольной
отлучки. И все знакомые ломают голову: ну чего он с ней живет и мучится, с
крокодилом, на него масса красивых баб заглядывается?
Отвечаю: значит, он имеет с ней такие условия жизни, которые
требуются его душе. Он-то думает, что в неге и покое был бы счастлив.
Глупости! Он бы с массой других обрел куда больше неги и покоя. Значит, на
самом-то деле он этого не хочет в глубине души, в самой-самой глубине,
куда даже сам не заглянешь. Человек страстей жаждет, а не благополучия,
другая ему все дома сделает и приласкает – а эта его до того доводит, что
он тарелку в телевизор швыряет! За то и любит: страсть она ему внушает.
– Ха-ха-ха! Кхх… пкхе… Ох, подавишься с тобой.
– Не переживай, от этого все давятся. Так вот: когда один из двоих
сильно любит, другому уже неинтересно: ему нечего хотеть, что пожелай -
тут же и получит. А где же страсти, препятствия, метания души? Зато у
первого страстей – сколько влезет: как не переживай, все равно не
получаешь того, что хочешь, и от этого хочешь еще сильнее, потому что цель
в принципе-то достижима и кажется возможной. И вдобавок любит он тут не
реального человека с массой неприятных черт, а выдуманного – такого,
какого ему в душе и надо.
– Короче, пожени спокойно Ромео и Джульетту – и никаких страстей не
будет?
– Примитивно, но в общем верно.
– Ты что, хочешь сказать – «Нет в жизни счастья»?
– Есть… Довольно редко, как известно. А чтоб надолго – и того реже.
Человек от добра добра ищет, и ему то и дело худо кажется добром. Уметь
удерживать счастье – хитрое дело.
Здесь есть вот какие «крючья» для удержания.
Психологи ставили опыт на щенках. С первой группой обращались
ласково, со второй – грубо, с третьей – то ласково, то грубо.
Спрашивается: какая группа сильнее всего привязалась к исследователям?
Ответ: третья. Чувства которой швыряло из воды да в полымя. Одно по
контрасту с другим куда как сильно воспринималось.
Вывод: если ты не сумеешь заставить женщину плакать – будешь плакать
сам. Не бойся делать больно – так надо. Почему женщина в общем любят
сильнее, чем мужчина? Потому что любовь для нее начинается болью, когда
она становится женщиной, и кончается болью, когда она рожает ребенка. На
два эти пика и натянут канат ее счастья, которое граничит с болью. Это -
природа, а против природы не попрешь. Официант, это чай или кофе? Вы в нем
что, половую тряпку полоскали?

4
О, юг!.. О, Черное море!.. Достаточно сказать это, чтоб остальное
возникло перед взором само – полный курортный набор: солнце, тепло,
лазурный прибой, пальмы, загорелые тела, отчаянно смелые купальники, и
звездные вечера в стрекоте цикад, и гуляние по набережным, и музыка
танцплощадок… все это так известно, что говорить решительно излишне,
сплошные штампы и общие места – но все равно приятно отдохнуть на море.
И прохаживаются пары, и отношения их как правило несложны и весьма
сходны, и не льются слезы при расставании навсегда, хотя всяко бывает,
всяко бывает, верно?..
Пролетел месяц, пролетел. Пожалуйте возвращаться в обычную колею, к
дому и работе. Да и надоел уже этот юг, скучно тут.
А подробности – подробности у каждого свои. Не в них дело.

5
И вот первый из двух наших приятелей. Бедный заморыш стал буквально
выше ростом, загар благообразит его, и вообще появилась в нем не то чтобы
уверенность, но некое раздражающее нахальство и самомнение. И провожает
его на вокзале роскошная женщина, и смотрит на него влажными собачьими
глазами, и удивляются тихо окружающие дисгармоничности этих отношений:
неказист повелитель, в чем тут дело?
А дело просто… Он полагал, что ему с ней все равно не светит, такая
красавица, и чувствам воли не давал – не надеялся. И показывал
пренебрежение. И был спокоен – не терял головы. И молол языком умно и даже
интересно. И красивой женщине, конечно, захотелось капельку пококетничать
и мимолетно проверить свою власть над сильным полом. И никакой власти не
оказалось. И в ее самолюбии появилась щербинка, и за эту щербинку
зацепилась нить чувств и стала разматываться.
Да-да, пушкинское «чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся
мы ей».
Он привлек ее внимание: он вел себя необычно. Он внушил некоторое
уважение: ему было плевать на ее чары. Он уязвил: явно не стоил ее – и
однако пренебрегал ею. Красивую женщину заело.
Он заранее замкнул свою душу, боясь поражения и не желая боли. И эта
душа, к которой ей было не прикоснуться, сделалась для нее загадочной.
Стала манить. И она сама придумала, какая это душа. И придумала, понятно,
так, как ей хотелось бы!
Он расчетливо дразнил ее, как бы тАя в жаре ее чувства – и тут же
обдавая холодом. Она начала страдать. Красивые и сильные мужчины, веселые
развлечения – перестали интересовать ее. Она ощутила боль – еще не
понимая, что это боль вошедшего в нее крючка, о который она сама рвется.
Она гордо переносила эту боль – но он тут же делался ласков и
покорен, она торжествовала было победу, покой, удовлетворение и была
краткое время благодарна ему за избавление от этой боли, – но он тут же
дергал крючок вновь, осаживал ее, уязвлял, унижал пренебрежением, – и все
повторялось сначала, только все сильнее и сильнее с каждым разом.
Ее губило то, что она недооценила противника в этой любовной борьбе.
Его спасало то, что он с самого начала был готов к проигрышу в любой
момент, и чувства его оставались в покое. Она пыталась бороться,
привязываясь к нему все более; и не могла подозревать, что ночь, утро и те
редкие дни, когда он намеренно не виделся с нею, он посвящал разбору
событий и выработке планов на ближайшее будущее – с холодной головой,
упиваясь только своим успехом, – и под руководством «опытного тренера» -
своего приятеля, потертого жизнью ловеласа, которого, казалось, вся эта
история страшно забавляет.
Какая жалкая пародия на Печорина и иже с ним!
День за днем он методично сокрушал и гнул ее волю. Она начал плакать.
Его рука поднималась на нее. Ему понравилось ее мучить – он уважал себя за
власть над ней.
Он стал для нее единственным мужчиной в мире. Ведь ничего подобного
она в жизни не испытывала, и только читала о таких терзаниях – и таком
счастье, которым было временное избавление от этих терзаний.
Она оставалась для него лишь удовлетворением тщеславия и
чувственности. Как только он замечал в себе росток любви к ней – он
торопливо и старательно затаптывал его: он полагал, что она охладеет к
нему в тот самый миг, когда уверится и успокоится в его любви.
Она стояла у вагона – предельно несчастная сейчас, предельно
счастливая в те минуты и часы, когда «все было хорошо»: она любила его.
Поезд тронулся. Он лег на верхнюю полку в купе и стал смотреть в
потолок.
Он спрашивал себя, любит ли ее, и оказывалось, что он этого не знает;
пожалуй, нет. Он спрашивал себя, счастлив ли, и на этот вопрос тоже не мог
ответить; но, во всяком случае, лучше ему никогда не было и, надо
полагать, не будет.
Он остановился на той мысли, что если она приедет к нему (как и
будет, видимо), он продолжит «дрессировку» и, пожалуй, женится на ней. И
вот тогда можно будет позволить себе временами действительно расслабляться
и любить ее. «Но вожжи не отпускать!» – заключил он свои размышления,
закрыл глаза и стал дремать.
Засыпая, он успел в который раз подумать, какой молодец его умный и
опытный друг и какой молодец он сам.
Его друг, его наставник и покровитель, теоретик и донжуан, лежал на
нижней полке и задыхался от презрения и ненависти к нему.

6
«Она даже не пришла проводить мен…
Я должен был нарваться. Я сам устроил себе это истязание. Не с тобой
же мне равняться, ничтожный сопляк, поганая козявка, самодовольный червяк.
У, засопел, паразит.
Бедная девочка, дура. Зачем я все это устроил? Впрочем, она
счастлива.
Моя была лучше. Надо покантоваться столько, сколько я, чтоб понять,
что такое настоящая женщина.
Я проиграл.
Когда я проиграл ее? Наверное, в тот самый миг, когда раскрылся.
А когда полюбил? Тогда же, наверное.
Она сидела в полумраке, такая милая, доверчивая, беззащитная. И мне
не было ни интересно, ни хорошо. Я знал наизусть, что будет дальше, и знал
свою власть, и читал все варианты, как в шахматах. И знал, что все будет
так, как я захочу, и знал, что будет через полчаса, и утром, и через
неделю… и всего этого мне было мало. Ну, одной больше… толку-то.
Она была в моих руках, и я знал, как она будет любить меня, какой
станет верной и привязчивой, как будет тихо сносить мою небрежность, будет
счастливой и тихо смирившейся… Ну а я-то сам, что я получу – еще одну
замену тому, чего у меня нет, еще одну нелюбимую женщину?..
И я захотел быть счастлив – наперекор всему, всем победам и потерям,
всей судьбе, наперекор паутине, наросшей на сердце, и не верю в счастье
для себя когда-либо: я захотел любить. Потому что ничего не стоило
добиться ее любви – но я уже не верил в возможность полюбить самому.
Неужели я это еще могу? Да ведь могу. Вот что во мне тогда поднялось.
И это ощущение – что у меня может быть не женщина, а любимая женщина
- понесло меня, как полет в детском сне, как волна в стену, и я уже знал,
что сейчас со звоном вмажусь в эту стену, – буду любить, и буду счастлив,
и буду живой – а не разочарованный герой юнцов и дам.
И я открыл рот, чтобы сказать ей все – хотя это было еще неправдой,
было только предчувствие, сознание возможности всего, – а когда все слова
были сказаны, они оказались уже правдой. Почти правдой…
И все те первые дни я раскалывал свою душу, как орех об камни, чтоб
освободить то, что в ней было замуровано и забыто. Я выражался, как щенок,
и чувствовал себя щенком. Я в изумлении спрашивал себя – неужели я и
впрямь это чувствую? И отвечал: вот да – ведь правда.
Как я был счастлив, что люблю. Как радовался ей. Как поражался, что
это возможно для меня: любить и быть любимым, не скрывать своих чувств – и
получать то же в ответ.
Все у нас было в унисон. Единственный раз в моей жизни. Мы сходили с
ума друг по другу – и не скрывали этого, и были счастливы.
Я открывал в ней недостатки – и умилялся им: на черта мне
победительница конкурса красоты – а вот эта самая обычная, но _м_о_я_, и я
с ней счастлив, и никакой другой не надо.
«Ты казался волком, – сказала она, – а оказался ручным псом, который
несет в зубах свой ошейник и виляет хвостом». И я радовался, что сумел
стать ее ручным псом, безмозглый идиот.
Это такое счастье – быть ручным псом в тех руках, которые любишь и
которым веришь.
А потом – потом все пошло как обычно…
Я сорвался с цепи и вываливал на нее все свои чувства – без меры. Ей
нечего было желать – я опрометью выполнял и вилял хвостом. Она стала
властна надо мной – я сам так захотел: мне ее власть была сладка, а ей -
переставала быть интересна.
Для меня происшедшее было невероятным – для нее нет. Я не мог
опомниться – она опомнилась первой. Я не хотел опомниться – а она
побаивалась меня, побаивалась оказаться от меня в зависимости.
Она стала утверждать свою власть надо мной – и я рьяно помогал ей в
этом, ничего не видя и не понимая: я был пьян в дым невероятной
взаимностью нашего чувства.
И оказалось, что для меня нет ничего, кроме нее, зато для нее есть
весьма много вещей на свете, кроме меня, который все равно никуда не
денется.
Вот тут я и задергался. До меня все еще не доходило, что все уже не
так, как в первые дни.
«Ты делаешь ошибку за ошибкой», – заметила она. Бог мой, какие
ошибки, я не желал обдумывать ничего, я летел, как через речные пороги, и
радовался, что способен на это…
«А вот конец, хоть не трагичный, но досадный: какой-то грек нашел
Кассандрову обитель, и начал…» М-да.
Милая, хорошая, дурочка, что ж ты наделала.
Неужели же невозможно, чтобы – оба, сильно, друг друга, без борьбы,
без тактики, без уловок – открыто, счастливо?..»
– Чтой-то ты кислый какой-то, – приветливо сказал меньшой друг,
свешивая выспавшееся лицо с верхней полки.
– А ведь засвечу я тебе сейчас по харе, – сдавленно сказал больший
друг. – Вали-ка в другое купе от греха, поменяйся. – И выходит в тамбур.
Там он долго курит, мрачно гоня счастливые воспоминания, которые еще
слишком свежи и причиняют слишком много боли. Потом уплывает в иллюзии,
что еще случится чудо и все устроится хорошо.

7
- Каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны…
– Слушай, ты старше меня на девять лет… когда-то я подражал тебе…
скажи, что же: это неизбежно? Не бывает, чтобы – вместе?
– Эк тебя прихватила. Что же – всерьез?
– Похоже… И на старуху бывает проруха.
– Я такой же глупый, как все прочие. Но думается мне, коли уж ты
пришел за жисть толковать, что ты неправ… Неправ.
В чем?
В том, что когда король Лир отказывается от власти, он не вправе
рассчитывать на королевскую жизнь. Благ без обязанностей не бывает. И в
любви тоже.
Женщина не может главенствовать в любви. И не хочет. И не должна. И
не будет. Ты это знаешь?
– Знаю. Но я не хочу главенства, я хочу, чтоб это было само,
естественно, взаимно, друг другу, понимаешь?
– Не нужна корона – катись из дворца в бродяги. Властвовать – это
тяжкий труд. К этому тоже нужно иметь вкус, силы, способности. Тебе
тридцать лет – неужели таких простых вещей не знаешь?
– А тебе сорок – и счастлив ты с этим своим знанием?
– Настолько, насколько это вообще возможно. До тебя не доходит, что
ли: женщина рожает детей и готовит еду – мужчина эту еду добывает и
защищает семью. Дело мужчины – подчинять, дело женщины – подчиняться, и
счастье каждого – в этом. А кто не умеет быть счастлив своим счастьем -
чужого не обретет. Ты хотел хотеть того, что она хочет. А должен ты был
хотеть, чтоб она хотела того, что ты хочешь. Люби как душу, тряси как
грушу, – и вся народная мудрость, бесконечно правая.
Да хоть ты застрелись из-за нее – но веди себя как мужчина, а не раб.
– Но ведь я же хотел – для нее все!..
– Значит, ей нужно было не это, а? Я тебя понимаю: подчиняться проще,
чем подчинять.
– Мне плюнуть раз было ее подчинить. Но тогда бы для меня все
исчезло. Не нужно стало бы.
Вот тут ты и не прав. Настрой у тебя неправильный. Чувствуешь
неправильно. Не по-мужски.
– Ты циник.
– А ты лопух. В отношении к женщине всегда должно быть что-то от
отношения к ребенку: иногда и запретить, и наказать, – но для ее же блага.
Из любви к ребенку не делают же его повелителем в доме? Это современная
эмансипация все поставила с ног на голову: и женщины мужественные, и
мужчины женственные, полный кавардак и неумеренные претензии. Доставай из
холодильника, что там еще есть.
…И наш герой через ночной город долго бредет пешком к себе домой,
что-то шепча, сморкаясь, отирая слезы, и все пытается сообразить, как же
это он умудрился превратиться из Дон-Жуана в Вертера, беспрекословно
согласного на все ради счастья увидеть ее еще раз.
Наутро он чувствует в себе достаточно сил, чтобы написать ей гордое
прощальное письмо, но через неделю решает, что может еще раз съездить в
город, где она живет: в его власти не ездить, но такое счастье увидеть еще
раз… это ничего не изменит, но хоть еще раз увидеть.